Поэмы
БАЛЛАДА О ЖАДНОСТИ

                      1
В стране, где лютые морозы,
Где доверяют кулакам...
И переполненный стакан
Не любят разбивать на дозы.
Где толстозадые чинуши
Приумножают барыши.
И где привыкли за гроши
Самозабвенно бить баклуши.
Где постоянный недород,
Хоть нет крупнее суши в мире...
В одной вместительной квартире
Жил замечательный народ.
Рабочий шинного завода,
С женой и сыном-сорванцом.
Сынок с веснушчатым лицом
Ходил в любое время года.
Ну, а жена из всех забот
Вела проблему дефицита,
Так как в системе «Общепита»
Работала не первый год.
Портной, грузин Авессалом
(Как раз напротив комнатушка),
С супругой, пышной, как ватрушка,
И доброй, как индийский слон.
Их балагуры-сыновья,
Окончив школу с кучей троек,
Умчались на одну из строек
Постичь суровость бытия.
Не забывая присылать
По пачке писем ежегодно,
Которые при всенародно
Читала плачущая мать.
И все судьбу её детей
Несли, как общую заботу...
(Что, в общем, по большому счёту
Довольно странно для людей).
Но так уж правил их мирок,
Почти не зная слова «скука»...
Здесь каждый волен был без стука
Чужой переступить порог.
Здесь всё - и радости, и горе,
Тепло сердец и батарей,
Делилось по числу дверей
Стоящих в общем коридоре.
И для озлобленной страны
Их жизнь была подобна сказке...
Но, чтоб приблизиться к развязке,
Спешу представить остальных.

                         2
Седой еврей с копной волос.
Он тем и был народу дорог,
Что жил, как отоларинголог,
А мог, как Ухо-Горло-Нос.
Его супруга (дочь «врага»)
Принадлежала к той же расе,
И для детей в начальном классе,
Как педагог, была строга.
Но, как радивую соседку,
Её любили все вокруг -
За мастерство проворных рук,
Что превращали хлам в «конфетку»,
За толкование примет,
С вниканъем в каждую подробность,
И за блестящую способность
Дать обстоятельный совет.
У них взрослели дочь и сын,
(Хотя могло бы быть и трое)...
Но оставляя их в покое
Мы переходим к остальным.

                      3
И о двоих упомянуть
Приятно будет и забавно -
Так как они совсем недавно
Вступили на совместный путь.
А перед тем, как пожениться
Тайком излазили весь сквер...
(Он первогодок-инженер,
Она - студентка-выпускница).
В трудах у кухонной плиты
Жильцы, обласканные нами,
Пытались стать опекунами
Для новоявленной четы.
Они спускали с облаков
(Без предпосылок к укоризне)
И, как могли, учили жизни
Двух беззаботных голубков.
Особенно Любовь Петровна,
Чья дверь, как раз, была в конце...
И на стареющем лице
Полоска губ почти бескровна.
Она кружилась, как пчела
У молодой, беспечной пары.
И под шальные тары-бары
Им помогала, чем могла.
Изрядно преуспев в науке
По укрощению мужчин,
Ей было, что поведать им
(Тем паче молодой супруге).

                        4

Ну, вот и весь прекрасный люд,
Что размещался в той квартире.
И было трудно в ихнем мире
Постичь душевный неуют.
Здесь не ругались, не дрались,
Не матерились в пьяном виде,
И в тесноте, но не в обиде,
Текла размеренная жизнь.
Делились всем: щепоткой соли,
Посудой, хозинвентарём,
Водой, последним сухарём,
Лекарством от пронзившей боли.
И позабавиться могли,
Развеселясь почти по-детски...
А вечерами, по-соседски,
Беседы долгие вели.
И всё бы было хорошо,
Но вот негаданно, нежданно,
Господь с небес «обетованных»
До грешной суши снизошёл.
И, как не зря веками учит
Нас всех народная молва, -
Берёт из общего числа
Он непременно самых лучших.
Вот и на этот раз в пивнушку
Господь заглядывать не стал,
А дал понять, что выбор пал
На нашу бойкую старушку.
Как лист растенья без тепла
Любовь Петровна стала чахнуть
И не успели даже ахнуть,
Как, наконец, совсем слегла.
Она ещё при всех для вида
Храбрилась из последних сил.
Но тот же голос пригласил
Её в тенёк садов Аида,
И опечалилось лицо
Неунывающей старушки.
Всю жизнь палившей, как из пушки,
Палитрой каверзных «словцов».
И посуровели черты
На дряблой коже цвета мела...
Спустя три дня накрыли тело
Куском кладбищенской плиты.
И как-то враз лишился дом
Того былого оптимизма.
Как у живого организма,
Вдруг хирургическим ножом
Какой-то доктор из глубинки
Отсёк конечность с криком: «Прочь!..»
И были мрачными, как ночь,
Многострадальные поминки.

                          5
Но как бы не было всем грустно
В волненьях, леденящих кровь,
Но жизнь имеет свойство вновь
Впадать в намеченное русло.
И ровный бег обычных дней
Загладил смерть седой старушки,
Лишь дверь убогой комнатушки
Служила памятью о ней.
Она осталась, как клеймо
Скоропостижного отъезда...
Но, как известно, свято место
Пустеть подолгу не должно.
И тех же дней спортивный бег
Принёс печать другой тревоги -
Лишь появился на пороге
Довольно странный человек.
Он был пузат, как поросёнок,
Имел короткие усы,
И было что-то от лисы
В разрезе маленьких глазёнок.
Не дав открыть соседям рот,
Он прошагал, как сквозь аллею...
Лощёной лысиной своею
Блестя, как яркий катафот.
И, заглянув в дверной проём
Полупустого помещенья,
Убрался... Наглым посещеньем
Обдав, как врач нашатырём.
И, как уже прознали позже,
Тот тип, с неряшливым лицом,
Был новоявленным жильцом
На обезлюдевшую площадь.
Не забывая поливать
Цветы в убежище забытом,
Все знали - со вторым визитом
Он не заставит долго ждать.
И точно - на помине лёгок,
Явился, словно кем-то ждан,
И внёс тяжёлый чемодан,
И кучу связанных коробок.
Закрылся, дом набив битком,
(Как будто кто-то мог ворваться),
И, видно, начал обживаться
Стуча по стенам молотком.
И скоро каждый видеть мог,
Дурных предчувствий не скрывая,
Что в дверь его, стоящей с краю,
Был врезан новенький замок.
Второй замок висел на кухне,
На дверце старого стола...
И стало ясно, как скала
Весь мир в квартире скоро рухнет.
Соседи как-то лезть к нему
Робели, не желая стычки.
И продолжали по привычке
Радеть порядку своему.
А между тем «король пижонов»
Буравил что-то и долбил...
И первых с панталыку сбил,
Не знавших жизнь, молодожёнов.
Они, сочтя его урок
Для подражанья очень гожим,
Внесли свой стол на кухню тоже,
И тоже вставили замок.
Они шутили для притворства,
Чтоб прецедент не создавать...
Но не заставил долго ждать
Инстинкт повального затворства.
И покатился под откос
Мир, на идиллию похожий, -
Уже никто не мог в прихожей
Оставить пачки папирос.
Не потому, что ждал пропажи,
А просто проявляя злость...
И через месяц всё слилось
В одном большом ажиотаже.
Уже никто не брал взаймы
Деньжонок мятые бумажки.
И в думах о «своей рубашке»
Истлели ясные умы.
А между тем, тот странный тип,
Ещё пожив у них немного,
Напутал что-то с чувством долга
И в авантюру чью-то влип.
Он хапнуть звёзд хотел с небес,
И был в стремленье неусыпен...
Но перевёз его «столыпин»
Туда, где урки рубят лес.

                       6
Прошло полгода с той поры,
И всё устроиться должно бы.
Но люди там, в порывах злобы,
Всё также «точат топоры».
Ворчат, уже не вспоминая,
Кто первым начал ту бузу...
И в щели узких амбразур
Глядят, квартиры открывая.
Вот так всегда - чужая хмурь
Рождает тьму и безотрадность.
И если многих губит жадность,
То остальных своя же дурь.
И если кто-то те нарывы
Способен вылечить за раз,
То кто-то смоет в унитаз
«Души прекрасные порывы».
Вот и поверь в правдивость слов
О доброте и гуманизме -
Вся наша жизнь подобна призме
Из девятнадцати углов.
Она меняет суть явлений
В непредсказуемость судьбы,
И мы по-прежнему слабы
В процессе крайний проявлений
Неувядающих пороков.
Мы можем только их клеймить!
А чтобы в корне изменить,
Порою не хватает сроков.
Газета «Петровка, 38» № 31 (9184) от 05.08.2009 г.
                            КОНВОЙ

                                  
1
Как верилось в то, что когда-нибудь мы
Научимся жить по библейским законам,
И больше не будет нужды у страны
Томить своих граждан по тюрьмам и зонам.
Что люди забудут вражду и раздор,
Забудут, что были когда-то безбожны…
Но годы прошли, а страна до сих пор
Карающий меч свой не спрятала в ножны.
И даже напротив - как только знамён
Завеса и лозунгов медленно спала,
На самом значительном стыке времён
Страну захлестнула волна криминала.
В борьбе с этим злом безусловный успех,
Явившийся частью всего антуража,
Тяжёлою ношей свалился на тех,
Кто выбрал работу конвойного стража.

                                   2
Профессия эта не входит в число
Престижных профессий и это понятно...
Ведь мало кому по душе ремесло -
Застирывать общества грязные пятна.
Но всё ж выбирает её молодёжь,
Отнюдь не считая совсем «залежалой».
Ведь скучной едва ли её назовёшь...
А впрочем, начну по порядку, пожалуй.

                                   3
Допустим, вот ты - молодой гражданин,
Уже погулявший по свету по белу,
В канун двадцать пятых своих именин
Решил, наконец, посвятить себя делу.
Умом не обижен, фигурой - атлет,
Ну, скажем, а чё б не шабашить на фуре?
Но вот незадача - в тебе с юных лет
Сидит неприязнь к человеческой дури.
Той дури, что многих толкает на путь
Преступной жестокости ради наживы,
И, кроме как срок за решёткой тянуть,
Не оставляет другой перспективы…

                                   4
И вот ты, пока ещё, правда, - стажёр,
Уже заступаешь на первую смену,
И вроде любой исключен форс-мажор,
Но чувство - как к тиграм идёшь на арену.
«И в самом-то деле, какие они,
В привычной среде, уголовники эти?
Как много досужей о них болтовни
Разносит народ… Не попасться бы в сети.
И шанса не дать совершить им побег…
Следить за повадками их и речами…»
И тут вся надежда на опыт коллег,
У коих внушительный стаж за плечами.

                                   5
А время проходит своим чередом -
Ты больше уже не в числе «новосёлов»...
И лишь к одному привыкаешь с трудом -
К тяжелому лязгу железных засовов.
Бывалым сей шум, всё равно, что щелчок,
Не слишком большая душевная мука,
А ты - необтёртый, ещё новичок,
Нет-нет, да и вздрогнешь от этого звука.
Но месяц-другой - ты уже не таков,
Чтоб в уши вставлять за берушей берушу -
Неистовый скрежет постылых замков
Все меньше и меньше травмирует душу.
Пусть сам по себе стаж ещё небольшой,
И где-то ещё ты отчасти бесправный,
Но зеки тебя называют «старшой»,
Как будто для них ты действительно главный.
Достаточно тонкий тактический ход -
Игра на обычной природной гордыне,
Введённый когда-то ворьём в обиход
И в массе своей не изжитый поныне.
На самом-то деле иллюзий не строй,
Как домохозяйка, купившая «Vanish»,
Для этой прослойки людей непростой
Хорошим, поверь, никогда ты не станешь.

                                   6
Ну, хватит уж тень наводить на плетень,
Слегка затянулась вся эта тирада,
Пора бы поведать, как строится день
Конвойного, стало быть, значит наряда.
С утра - построенье, развод, инструктаж.
И после, в пути исключив проволочку,
Конвойный наряд, как один экипаж,
В назначенный час прибывает на точку.
У зданья суда неизменный аншлаг.
По сути - дежурства начальная фаза…
Обычно подходят и вкрадчиво так:
- Позволь, командир? Ну хоть краешком глаза…
Чтоб сразу поставить на место зевак,
Кого-то не грех проводить за ворота…
А вот и въезжает во двор автозак -
Ну всё, началась, закипела работа!
Стоит офицер, выкликая народ,
Гремят в металлическом кунге отсеки,
И, выставив руку привычно вперёд,
В проёме дверном появляются зеки.
Щелчок на запястье… Короткий прыжок…
Пусть даже в глазах зарябило от снега,
Тут жалом водить не пристало, дружок,
Шаг влево, шаг вправо - попытка побега.
Закончена выгрузка, вновь батальон*
Считает по городу ямы-канавы…
Для прибывших - обыск (по-ихнему - «шмон»):
Наркотики? мойки**? колёса***? малявы****?
Но чаще всего результат - нулевой,
Не так-то легко провести уркагана,
Ведь то, что усиленно ищет конвой,
Он прячет на дне «воровского кармана»…
Вернее, в том месте, которое мы
Порой поминаем при помощи фразы:
«Откуда, мол, в этом исчадии тьмы…»
Ну, что догадались? Конечно - алмазы!

                                   7
Устроив тем временем лёгкий фурор,
Звучит телефонного трель аппарата:
Такого-то в зал - оглашать приговор,
К такому-то срочно пустить адвоката.
У двери на пару минут толчея -
Казённый язык вперемешку с жаргоном…
А в камерах жизнь протекает своя,
По строгим своим, по тюремным законам.
Один издаёт оглушительный храп,
Под голову кинув худую котомку,
Другой, чтоб позднее уйти на этап,
Как видно, решил затянуть ознакомку*****.
И вновь нарастающий гул голосов
Сжимает в тиски тишину коридора.
Удары по двери… Скулящий засов…
Ну, вот и уже привели с приговора.
Заводят… По возрасту - нет сорока.
«Убийство? Угон? Вымогательство? Кража?»
На правой руке силуэт паука…
Ну, максимум - вор. Не подумаешь даже,
Что этот отнюдь не моральный урод,
Одетый опрятненько (явно из местных),
К суду привлечён за разбойный налёт,
Причём с причинением тяжких телесных…
- Ну, сколько?
- Пятнашку! Своди-ка в сортир…
«Да это ж почти четверть жизни острога!»
И чуть веселей:
- Ничего, командир!
Всё будет путём, чифирнуть бы немного…
И сколько таких, преступивших черту
Дозволенных обществом норм поведенья,
Сменивших привычную всем суету
На долгие годы нужды и томленья…
Одних на скамью привело баловство,
Других - невезенье, скандал, бытовуха,
Но что примечательно - мало кого
Из них покидает присутствие духа.
Тем временем, нервно по двери стуча,
Горланят:
- Старшой! Подсудимому плохо!
- Алло! Это - «скорая»? Срочно врача!..
И так вот весь день - беготня, суматоха.
Но силы и нервы способна съедать
Не эта возня пресловутая, мышья -
Гораздо труднее как раз коротать
На редкость скупые минуты затишья.
В такие минуты твой мозг сознаёт,
Насколько и ты ограничен пространством,
И, кажется, время само устаёт
Тянуться с привычным ему постоянством.
И в пору, наверное, вынесть урок,
Пусть даже весьма рассуждая фривольно,
Что каждый из нас отбывает свой срок -
Один по нужде, а другой - добровольно…

* Батальон по перевозке заключенных под стражу лиц на спецавтомобилях.
** Бритвенное лезвие.
*** Таблетки.
**** Тюремная записка.
***** Ознакомление с материалами уголовного дела и протоколом судебного заседания.



               ЧЕРНОБЫЛЬ

Написано 25 лет назад, в то время,
когда ваш покорный слуга проходил
срочную службу в Киевском
Краснознамённом военном округе.

Для человека русского всегда
Беда любая не была чужою,
И в грозные военные года,
И в годы созидательного строя.
Так повелось и испокон веков
Передавалось в каждом поколенье -
Себя из рабских вызволив оков,
Он и других приблизил к избавленью.
Хотя и времена не те уже,
И эхо войн осталось в прошлом где-то,
Быть на переднем, главном рубеже -
Вот русского характера примета.
Вот и опять в нагрянувшей беде
Проверить мужество пора настала...
Сегодня местом подвига людей
Авария чернобыльская стала.

* * *
Всё началось внезапно, как удар,
Лицом к лицу поставив против факта -
Сильнейший взрыв... Авария... Пожар...
Горел четвёртый, пущенный реактор.
В стране ещё не знати ничего,
Трудились люди, веселились где-то...
И вот апрель... Тридцатое число...
И первое известие в газетах.
Всего лишь несколько статейных строк...
Не знати люди, что стоит за ними.
Хотя уже в народе холит толк
О взрыве на АЭС... Каком-то взрыве...
Не маю было споров и идей,
Всё больше накалялись интересы,
И вот с волненьем тысячи людей
Следят за сообщениями прессы.
А новости тревожней с каждым днем:
«...За ликвидацию взялись поспешно,
Но все попытки справиться с огнём
Кончаются пока что безуспешно...»

* * *
И вот район Чернобыльской АЭС,
Посёлок Припять - маленькое чудо.
Здесь крышами касается небес
Домов многоэтажных амплитуда.
Посёлок химиков, монтажников, врачей,
И энергетиков, чей труд особо знатен,
Кто трудовою доблестью своей
Стране приносит пользу в киловатте.
Сейчас вдруг опустел и вымер он,
Здесь людям оставаться нет резона,
Ведь этот прежде обжитой район
Теперь объявлен заражённой зоной.
И всё же пуст он лишь на первый взгляд,
Хотя и нет обычного движенья,
Здесь как неделю, месяц, год назад
Идёт работа, близкая к сраженью.
Здесь день и ночь не умолкает гул -
Со всех концов и точек Украины
По лентам автострад, как на Кабул,
Идут колоннами гружёные машины.
Чернобыль - как второй военный фланг,
Как фронт второй для мирного Союза...
И всё же грозное ущелие Саланг
За день не пропускает столько грузов.
Везут песка, цемента сотни тонн,
Чтоб там, на главном рубеже событий,
Укрыть людей от доз рентгеноволн
За стенами бетонных перекрытий.
Поселок Припять. Он сегодня стал
Известен всем, без исключения, пожалуй,
Ведь каждый дом здесь, улица, квартал -
Всё помнит о последствиях пожара.
Нет, не следы разрух и пепелищ
Напоминают о пожаре этом,
Его последствия в безмолвьи стен и крыш,
Где враг засел для глаза незаметный.
Теперь здесь как в войну - и фронт и тыл,
Хотя в войну и было чуть попроще -
Был враг, но всё же видимый он был,
Пусть даже и силён своею мощью.
Он был за бруствером окопного огня,
В прицельной мушке боевого автомата...
А здесь любая толстая броня
Не в силах защитить собой солдата.
Но, как и в пекле тех военных лет,
Солдаты с героизмом побеждают,
И этих вот значительных побед
По всей стране с волненьем ожидают.
Кричат газеты шрифтами статей,
Мелькают заголовками лихими,
В них судьбы сотен, тысячей людей,
Вступивших в бой с бушующей стихией.
Герои летчики, связисты, шофера,
Дозиметристы, взрывники, сапёры...
Их всех сплотила, намертво сплела,
Одна беда, одно большое горе.
Чернобыль - это огненный плацдарм,
Где небо и земля слились внезапно.
Ведь всё, что происходит здесь и там,
Всё происходит слитно, поэтапно.
«Зависимость» - вот слово, что роднит
Людей, чей труд по-своему несхожий,
Они, как звенья в замкнутой цепи,
Обрыв которой просто невозможен.
Пронзая неба голубые этажи,
Иль твёрдыми ногами землю меря,
Они и здесь не прекращают жить,
Не унывать, любить, дружить и верить.

Киев, 1986 г.
Газета «Петровка, 38» № 19-20 (9172-9173) от 13 мая 2009 года.
Выдержка из газеты «Ленинское знамя» от 30 декабря 1986 г.
Первая и пока единственная публикация поэмы «Чернобыль». Газета «Петровка, 38», № 16 (9169) от 22 аперля 2009 года.